«Циолковский» представит книгу Льва Троцкого о побеге из ссылки. Отрывок.

3

Троцкий-антрополог ловит оленей вместе с остяками (современные ханты — прим. ред.), лечит аспирином заболевших вогулов (современные манси — прим. ред.), вооружённый нестреляющим револьвером зорко следит, как бы не напился и не погубил их обоих извозчик-зырянин Никифор (нынешний коми), а главное едет, точнее несётся по снежной целине, выпущенный самим собой из ссылки, как стрела.


В 1907 г. в издательстве “Шиповник” вышла книга “Туда и обратно”, автором которой был обозначен Н.Троцкий. На самом деле это был псевдоним Льва Троцкого, а книга рассказывала о побеге из ссылки, который он только что совершил, проскакав на оленях, ведомых любящим сильно выпить погонщиком 700 вёрст по снегам. Книга не переиздавалась чуть менее 100 лет и 26 октября будет представлена в Издательстве Книжного магазина «Циолковский».

С разрешения издательства, публикуем отрывок из книги «Туда и обратно» — Льва Троцкого.


Мы поехали. Было уж часов 5. Луна давно взошла и ярко светила, мороз окреп, в воздухе было предчувствие утра. Я давно уж надел поверх овчинного полушубка оленью шубу, в ней было тепло, в посадке Никифора чувствовалась уверенность и бодрость, олени бежали на славу, и я спокойно дремал. Время от времени я просыпался и наблюдал всё ту же картину. Ехали мы, очевидно, болотистыми, почти безлесными местами, мелкие чахлые сосны и березки торчали из–под снега, дорога вилась узкой, еле заметной полосой. Олени бежали с неутомимостью и правильностью автоматов, и громкое дыхание их напоминало шум маленьких локомотивов. Никифор откинул белый капюшон и сидел с открытой головой. Белые оленьи волосы набились в его рыжую лохматую голову и казалось, что она покрылась инеем. «Едем, едем», думал я, испытывая в груди прилив теплой волны радостного чувства. Они могут меня день и два не хватиться… Едем, едем… И я снова засыпал.

Часов в девять утра Никифор остановил оленей. Почти у самой дороги оказался чум, большой шалаш из оленьих шкур, в форме усечённого конуса. Подле чума стояли нарты с запряжёнными оленями, лежали нарубленные дрова, на веревке висели свежеснятые оленьи кожи, на снегу валялась ободранная оленья голова с огромными рогами, двое детей в малицах и кисах возились с собаками.

— Откуда тут чум? – удивился Никифор. — Я думал, до Выжпуртымских юрт ничего не найдём. — Он справился: оказалось, что это Харумпаловские остяки, живущие за 200 вёрст отсюда, промышляют здесь белку. Я собрал посуду и провизию и через небольшое от- верстие, прикрытое кожей, мы влезли в чум, чтобы позавтракать и напиться чаю.

— Пайси, — приветствовал Никифор хозяев.

— Пайси, пайси, пайси, — ответили ему с разных сторон.

На полу лежали кругом кучи меха, и в них копошились человеческие фигуры. Вчера здесь пили, и сегодня все с похмелья. Посреди помещения горел костёр, и дым свободно выходил в большое отверстие, оставленное в вершине чума. Мы подвесили чайники и подложили дров. Никифор совершенно свободно разговаривал с хозяевами по-остяцки. Поднялась женщина с ребенком, которого она только что, очевидно, кормила, и не пряча груди, подвинулась к костру. Она была безобразна, как смерть. Я дал ей конфету. Тотчас же поднялись ещё две фигуры и подвинулись к нам.
«Просят водки», — перевел мне Никифор их речи. Я дал им спирту, адского спирту в 95 градусов. Они пили, морща лицо, и сплёвывали на пол. Выпила свою долю и женщина с открытой грудью. «Старик ещё просит», — объяснил мне Никифор, поднося вторую рюмку пожилому лысому остяку с лоснящимися красными щеками.

— Я этого старика, — объяснил он мне далее, — за четыре целковых до Шоминских юрт подрядил. Он на тройке вперед поедет, нам дорогу проложит, нашим оленям за его нартами бежать веселей будет. Мы напились чаю, поели, я угостил хозяев на прощанье папиросами. Потом уложили все вещи на нарты старика, уселись и по- ехали. Яркое солнце стояло высоко, дорога пошла лесом, в воздухе было светло и радостно. Впереди ехал остяк на трех белых беременных важенках (самках). У него в руках был огромной длины шест, заканчивавшийся сверху небольшой роговой шляпкой, а снизу заостренным металлическим наконечником; Никифор тоже взял себе новый шест. Важенки быстро несли легкие нарты старика, и наши быки подтянулись и не отставали ни на шаг.

— Почему старик головы не прикроет? — спросил я Никифора, с удивлением наблюдая лысую голову остяка, предоставленную морозу.

— Так хмель скорей выходит, — объяснил мне Никифор. И действительно, через полчаса старик остановил своих важенок и подошел к нам за спиртом.

— Нужно угостить старика, — решил Никифор, заодно угощая также и себя. — Ведь важенки то у него запряжены стояли.

— Ну? — В Берёзов за вином ехать собирался. Как бы, думаю, он там чего лишнего не сказал… Вот я eго и нанял. Так наше дело будет вернее. Теперь когда-то он ещё в город будет: через два дня. Я–то не боюсь. Мне — что? Спросят: возил? А я почём знаю, кого возил? Ты — полиция,
я — ямщик. Ты жалованье получаешь? Твое дело смотреть, мое дело возить. Правильно я говорю? — Правильно!

Сегодня 19 февраля. Завтра открывается Государственная Дума. Амнистия! Первым долгом Государственной Думы будет амни- стия. Возможно… Но лучше дожидаться этой амнистии на несколько десятков градусов западнее. «Так наше дело будет вернее», как говорит Никифор.

Миновав Выжпуртымские юрты, мы нашли на дороге мешок, по видимому, с печеным хлебом. В нем было свыше пуда весом. Несмотря на мои энергичные протесты, Никифор уложил мешок в нашу кошеву. Я воспользовался его пьяной дремотой и тихонько выбросил на дорогу находку, которая только отягощала оленей. Проснувшись, Никифор не нашел ни мешка, ни шеста, который он взял в чуме у старика. Удивительные создания эти олени — без голода и без усталости. Они ничего не ели целые сутки до нашего выезда, да вот уже скоро сутки, как мы едем без кормежки. По объяснению Никифора, они теперь только разошлись. Бегут ровно, неутомимо, вёрст 8—10 в час. Каждые 10—15 вёрст делается остановка на две-три минуты, чтоб дать оленям оправиться; потом снова едут дальше. Такой перегон называется оленьей побежкой, и так как вёрсты здесь не мерены, то числом побежек измеряют расстояние. Пять побежек означает вёрст 60—70.

Когда мы достигнем Шоминских юрт, где расстанемся со стариком и его важенками, мы оставим позади себя, по крайней мере, десять побежек, это уже приличная дистанция. Часов в 9 вечера, когда уже было совсем сумеречно, нам впервые за всё время езды попались навстречу несколько нарт. Никифор попробовал разминуться, не останавливаясь. Но не тут-то было: дорога так узка, что стоит немного свернуть в сторону — и олени тонут в снегу по брюхо, нарты остановились. Один из встречных ямщиков подошел к нам, в упор взглянул на Никифора и назвал его по имени: Кого везёшь? Далеко?

— Недалеко… — ответил Никифор, — купца везу обдорского.
Эта встреча взволновала его.
— И угораздил его чёрт встречь попасть. Пять лет его не видал, — узнал чёрт. Это зыряне ляпинские, сто вёрст отсюда, в Берёзов за товаром и за водкой едут. Завтра ночью в городе буду

— Мне то ничего, — сказал я, — нас уж не догонят. Не вышло бы только чего, когда вы вернётесь…

— А чего выйдет? Я скажу: мое дело возить, я ямщик. Кто он — купец или политик, на лбу тоже у ихнего брата не написано. Ты — полиция, ты гляди! Я — ямщик, я вожу. Правильно?

— Правильно.

Настала ночь, глубокая и тёмная. Луна теперь восходит только под утро. Олени, не- смотря на тьму, твёрдо держались дороги. Никто не попадался нам навстречу. Только в час ночи мы вдруг выехали из тьмы в яркое пятно света и остановились. У самого костра, ярко горевшего на краю дороги, сидели две фигуры, большая и маленькая. В котелке кипела вода, и мальчик-остяк строгал на свою рукавицу кусочки кирпичного чаю и бросал в кипяток.

Мы вошли в свет костра, и наша кошева с оленями сразу утонула во мраке. У костра раздались звуки чуждой и непонятной нам речи. Никифор взял у мальчика чашку и, зачерпнув снегу, погрузил её на мгновение в кипящую воду; потом снова зачерпнул ею снегу из-под самого костра и снова опустил в котел. Казалось, он готовит какое-то таинственное питьё над этим костром, затерявшимся в глубине ночи и пустыни. Потом он долго и жадно пил.
Олени наши, очевидно, начали уставать. При каждой остановке они ложатся друг подле друга и глотают снег.